i_eron: (Default)
[personal profile] i_eron
... Тем не менее, средневековая история тоже была затронута общими изменениями в исторической профессии. И, возможно, самая важная причина того, почему тот сорт истории, который писали Хаскинс и Стрейер, сегодня производят мало, связана с демографией. Вот как я пытался утверждать, что демография - это самая важная причина перемен во время высокого средневековья, так же скажу, что демография - самая важная причина перемен в области средневековой историографии. Историческая профессия резко выросла в размерах за пятидесятые и шестидесятые годы, как выросло и количество людей, которые пошли учиться в колледж или университет. Такое учреждение, как Колледж Вильгельма и Марии, возможно, насчитывало пять или шесть профессоров-историков в начале пятидесятых годов. Сегодня, надо думать, их где-то между 25 и 30, если не больше.

Это огромное увеличение в размере исторической профессии, в числе людей, которые делают историю, означало, что новый сорт людей начинает входить в ряды академии. Хаскинс и Стрейер, и большинство из исторической профессии до конца пятидесятых-начала шестидесятых - это люди, которых социологи позже стали называть “WASP”. Они белые, они англосаксы, они протестанты, и они, как правило, из относительно благополучных семей. Хаскинс был настоящим англофилом. Такой вид историков стал всё более редким в то время, как всё больше и больше людей получали доступ к исторической профессии. Всякие сорта людей, которые раньше средневековой истории не писали, начинают писать средневековую историю в большом количестве. Женщины. Евреи. Католики. Афро-американцы. Люди из рабочего класса.

Эти историки, историки... подобного происхождения, сознательно или бессознательно не ассоциировали себя с историей того рода, которую писали Хаскинс и Стрейер. Они не ассоциируют себя с высокой культурой, с политической историей, потому что их предки играли очень незначительную роль в политической истории Европы высокого средневековья, их предки играли сравнительно небольшую роль в философской и богословской истории средневековой Европы. И поэтому историки этого... другого сорта происхождения стали делать такую историю, в которой их собственные предки занимали бы видное место. Они пытались писать историю, с которой они могли бы чувствовать личную связь, и они все больше и больше обращались в область социальной истории, которая, начиная с шестидесятых годов, постепенно начала вытеснять политическую историю в качестве основной области историографической деятельности.

Что такое социальная история? Ну, социальная история сосредотачивается больше на группах, особенно таких, которые не фигурируют в политическом нарративе Европы высокого средневековья. Крестьяне, женщины, евреи, еретики. Переход к социальной истории, к изучению социально отчуждённых групп, которых нет в старых книгах по истории, также привёл к увеличению акцента на истории популярной культуры. Не столько Фома Аквинский, сколько идеи, которые разделяeт население в целом - например, почитание мощей святых. Из-за этого увеличения внимания к социальной истории, к истории крестьян и, ах, еретиков, например, область средневековой истории стала намного менее поздравительной, чем когда Хаскинс написал свою книгу "Ренессанс двенадцатого века".

В дополнение к росту социальной истории наблюдается также сдвиг, начиная с шестидесятых годов и до настоящего времени, прочь от очень чёткого фокуса на связи с сегодняшним днём, направляющего работу Хаскинса и Стрейера. Средневековые историки уделяют всё больше внимания тем аспектам средневекового прошлого, которые кажутся гротескными, которые были тупиковыми и просто не оставили никаких прямых следов в современности. Испытание судом божьим, например - решение об истине или ложности чьего-то утверждения, заставляя человека погрузить руку в котёл с кипящей водой и проверяя, заживёт ли его рана за несколько дней. Изучение такого никак не привлекло бы Хаскинса или Стрейера, потому что, ну, мы больше не делаем таких испытаний. А теперь средневековые историки уделяют этому всё больше и больше внимания. Кража святых мощей, одно из важных занятий Европы высокого средневековья, кажется нам неприятной, но историки сейчас изучают это явление более подробно.

Я не хочу сказать, что политическая история и история высокой культуры мертвы. В этих областях всё ещё есть бурная деятельность, но, тем не менее, они теперь делят сцену с другими областями. И я не имею в виду, что фокус на связи с настоящим полностью исчез из произведений средневековых историков сегодня. Тем не менее, историки теперь в большей степени готовы признать, что иногда в том, что они изучают, нет непосредственной важности для двадцатого века. Они изучают средневековую историю не для того, или не только для того, чтобы проследить, как семена современности укореняются, а затем прорастают. Они склонны выделять области разрыва между настоящим и средневековым, чтобы дать людям понять, насколько средние века отличались во многом от нашего времени.


Филип Дейлидер, Высокое средневековье, курс лекций (извините за корявый перевод).

Кстати, а как бы вы перевели эту замечательную "present-mindedness"? Это ведь, кажется, довольно ехидная игра слов, вроде как антоним "absent-mindedness", рассеянности, одновременно напоминающий "presence of mind", присутствие духа, но имеющий в виду будто бы не это, а всего лишь склонность оценивать прошлое с точки зрения его важности для сегодняшнего дня. И даже этот смысл какой-то сомнительный, ведь никто не скажет, будто у новых историков меньше "партийности", чем у Хаскинса со Стрейером.

Не менее яркий кусочек из лекции проф. Дейлидера был тут: "Так долго" (LJ, DW).

Оригинал (записано на слух, вероятны ошибки):

…Nonetheless, medieval history has been affected by broader changes within the historical profession. And perhaps the most important reason why the sort of history that Haskins and Streyer wrote is not much done today has to do with demographics. Just as I have tried to argue that demographics is the most important force for change during the High Middle Ages, so too I would argue that demographics is the most important force for change in the field of medieval historiography. The historical profession exploded in size during the nineteen-fifties and the nineteen-sixties, as the number of people who went to college or to the university likewise exploded. An institution like the College of William and Mary might have five or six historians on the faculty in the early nineteen-fifties. Today you would expect to have somewhere between 25 and 30, if not more.

This vast increase in the size of the historical profession, in the number of people doing history meant that a new sort of individual was beginning to enter the ranks of academia. Haskins and Strayer, and most of the historical profession up to the late fifties - early nineteen-sixties are what sociologists would later term “WASPs”. They are white, they are Anglo-Saxon, they are Protestant, and they tend to be from relatively affluent backgrounds. Haskins was a true anglophile. This sort of historian would become increasingly rare as more and more people gained entrance into the historical profession. All sorts of individuals who had previously not been writing medieval history begin to write medieval history in large numbers. Women. Jews. Catholics. African Americans. Working-class individuals.

These historians, historians of… with one of these backgrounds, consciously or unconsciously felt little connection to the sort of history that Haskins and Streyer wrote. They feel little connection to high culture, to political history, because their ancestors had played very little role in the political history of High Medieval Europe, their ancestors had played relatively little role in philosophical and theological history of High Medieval Europe. And so historians of this… different sort of background began to do a sort of history in which their own ancestors would figure prominently. They tried to write a sort of history with which they could feel a personal connection, and they turned more and more to the field of social history which since the nineteen sixties has gradually began to edge out political history as the main area of historiographical endeavor.

What is social history? Well, social history focuses more on groups, especially groups that did not figure prominently within the political narrative of High Medieval Europe. Peasants, women, Jews, heretics. The shift to social history, to the study of marginalized groups who could not be found in older history books, has also led to an increasing emphasis on the history of popular culture. Not Thomas Aquinas so much, but those ideas that where shared by the population at large, for example, the veneration for saints’ relics. Because of this increasing emphasis on social history, on the history of peasants and, oh, heretics, for example, the field of medieval history has become quite a bit less celebratory than it was when Haskins wrote “The Rennaisance of the Twelfth Century”.

In addition to the rise of social history there has also been a shift, beginning in the nineteen-sixties and continuing to the present, away from the very strong present-mindedness that guided the work of Haskins and Strayer. Medieval historians have become increasingly willing to devote attention to those aspects of the medieval past that seem bizarre, that were dead-ends and simply did not leave any direct descendants in the modern period. The trial by ordeal, for example - the judging of the truth or falsety of someone’s statement by having that person plunge his or her hand into a kettle of boiling water and seeing if it healed in a few days. The study of that would not have appealed to Haskins and Strayer because, well, we do not do the ordeal anymore. But now medieval historians are devoting more and more attention to that. The theft of saints relics, one of the major businesses in High Medieval Europe, seems distasteful today, but historians are now studying this phenomenon in greater detail.

I don’t mean to suggest that political history and high cultural history are dead. They are still vibrant fields of activity, but nonetheless they now must share stage with other areas. And I don’t mean to suggest that present-mindedness is completely absent from the works of medieval historians today. Nonetheless historians are more willing to accept that sometimes what they study doesn’t have immediate instant relevance for the twentieth century. They study medieval history not or not just in order to find the seeds of the modern taking root and then sprouting. They are willing to highlight those areas of disconnect between modern and medieval, in order to allow individuals living today to understand just how different in many respects Middle Ages were.
From:
Anonymous
OpenID
Identity URL: 
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

i_eron: (Default)
i_eron

June 2017

S M T W T F S
    123
45678910
11 1213 14151617
18192021222324
25262728 2930 

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 19th, 2017 03:13 pm
Powered by Dreamwidth Studios