Тирли тирли солдатирли
Jan. 27th, 2011 03:41 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
i_eronНедавно я вспоминал свою московскую командировку и отыскал одну из песен, крутившихся у меня в голове. Тогда она звучала издевательским диссонансом реальности и я тут попытался использовать это, взяв видеоклип эпиграфом. Но песня коварно извернулась и ужалила меня, мстя за издевательство.
Москва - огромный и важный город, там есть место для разного. Это город Гиляровского, Булгакова, Окуджавы и многих других, и ещё моих родственников и знакомых, и ещё очень многих совершенно замечательных людей, которые там живут теперь или жили раньше, место деятельности разных блестящих и талантливых. А ещё это город моей жены.
Но есть и совсем другая Москва. Имперская власть. Та, что посылала солдат давить и убивать, что держала в неволе пол-Европы и в страхе - другую половину. Отравленная мертвечиной в своём каменном аппендиксе мясного грязно-красного цвета, она вбивала нам в детстве в головы свою пошлую мерзость, трупную эссенцию, несвободу.
Враждебность этой вездесущей советскости была мне ясна задолго до того, как я начал конспектировать труды Ленина. Кажется, я года в три сжевал и проглотил часть речи Брежнева в газете "Известия". Помните этот мягкий тоненький сорт бумаги, так легко намокающий во рту, оказывающий приятное волокнистое сопротивление, когда его раскусываешь нижними передними зубами, зажав против верхних передних? От речи меня тогда стошнило. Идеология пришлась не по нутру? Вряд ли. В шесть лет, на вступительном экзамене в школе, оказалось, что я не знаю, чья кудрявая головка изображена на значке октябрёнка. Обошлось - мне рассказали.
Но уже в восемь я отлично понимал, что именно "утро красит нежным светом" (то-то вонь идёт). От этого тошнотворного розоватого света, словно по фабричному гудку, "поднимается с рассветом вся советская земля" (видимо, несмотря на разницу между многочисленными часовыми поясами). Эта Москва - "самая любимая" именно потому, что "никем не победимая". Трусливо, недостойно любимая. Совсем не из-за её замечательных людей и книжек, а из-за её солдат и танков.
А когда мы в третьем, кажется, классе читали "Ваньку" Чехова, того, где "на деревню дедушке", на меня произвела неизгладимое впечатление знаменитая фраза:
А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать.
И меня озарило - это же советская эстрада! Я тогда, скоре всего, не знал слова эстрада, но сорт вульгарных тёток, хамски тыкающих мне в харю советское, был мне отлично знаком. И нам ведь ещё приходилось самим петь в школе эти песни.
Одним из способов как-то бороться, не пускать в организм отраву, было утрирование. Например, в песне о "доброй Москве", можно было раскрывать рот на каждой гласной, даже безударной, так широко, как только возможно, тяжело работая нижней челюстью и губами (можно ли запыхаться от такого? или вспотеть?):
МАсквАА, дрУзйАм тЫ АткрЫвАА-Ишь двЕЕрИ,
Им дАрИшь вкУснЫй сОк свАА-Их бИрьООз...
Но советское было слишком въедливым, многое всё-таки впиталось в детстве навсегда.
Пионером мне несколько раз приходилось нести почётный караул у дверей ленинской комнаты - нелепого склада каких-то плакатов, бюстов и всякой мишуры. Надо было долго стоять неподвижно, сохраняя серьёзное и торжественное выражение лица. Но это было недостижимо - каждый раз я проглатывал смешинку и никак не мог выглядеть торжественно.
Культ трупа, лежащего в серёдке империи, источавшего яд, разносимый во все её концы её многочисленными муравьишками, был чем-то вроде дикой и гротескной ближневосточной религии (утрированной древнеегипетской?). А эта молельня по замыслу, видимо, была, вроде портала, мистически связана с мясно-каменной московской обителью вечно живого трупа. Может быть, через охраняемый мной вход и сочился в нашу школу московский яд.
И вот теперь эта лицемерная, отравленная "Добрая Москва" привязалась ко мне опять. Лучше всего такое описала вильнюсская писательница Александра Бруштейн в любимой книжке моего детства:
...В последнее время Шарафут пристрастился к песням. В соседней квартире, у офицера Блажевича, недавно появился новый денщик. И бедняга Шарафут лишился покоя. Денщик поет какие-то удивительные песни с совершенно непонятными словами:
На Олимпе-д возносился
Равных лет со мной божок!
Тирли-тирли-д-солдатирли,
Али-брави-компаньон!
Шарафут мучительно старается запомнить эти нравящиеся ему слова песни. Чистит на кухне ножи или натирает полы - все время гнусавит под нос: "Тирли-тирли"... Вот и сейчас по удаляющемуся мурлыканью Шарафута слышно, как он отходит от дома все дальше и дальше...
...Сегодня у меня весь день, с самого утра, вертится в уме стих. Да что стих, если бы стих! А то бессмысленные слова из песенки Шарафута:
Тирли-тирли-солдатирли!
Али-брави-компаньон!
Нарочно хочу "перебить" это наваждение - мысленно начинаю читать хорошие стихи:
Мчатся тучи, вьются тучи
Невидимкою луна.
И вдруг - как взвизг гармошки - в пушкинскую стройнocть врывается дурацкое:
Тирли-тирли-солдатирли!
Али-брави-компаньон!
Хожу злая. И, чем больше злюсь, тем неотвязнее вертится в голове проклятое "тирли-тирли-али-брави"!...
Но, благодаря Бруштейн, я с детства умею бороться с наваждением. Терпеливо перебиваю тётку с причёской а-ля Мирей Матье (сегодня тётка выглядит иначе) другой песней. Очищаюсь от этой, которой "надо, чтоб не стало в мире слёз", хором из "Мессии" Генделя:
And He shall purify
the sons of Levi,
that they may offer unto the Lord
an offering in righteousness.
(Malachi 3:3)
Работает. Каждая следующая липкая атака этой приставучей мерзости, которая "обнимет нежно нас руками улиц" - слабее предыдущей. Крикливая ложь, что скворчонком стучала в виске, стихает, стихает.
Москва - огромный и важный город, там есть место для разного. Это город Гиляровского, Булгакова, Окуджавы и многих других, и ещё моих родственников и знакомых, и ещё очень многих совершенно замечательных людей, которые там живут теперь или жили раньше, место деятельности разных блестящих и талантливых. А ещё это город моей жены.
Но есть и совсем другая Москва. Имперская власть. Та, что посылала солдат давить и убивать, что держала в неволе пол-Европы и в страхе - другую половину. Отравленная мертвечиной в своём каменном аппендиксе мясного грязно-красного цвета, она вбивала нам в детстве в головы свою пошлую мерзость, трупную эссенцию, несвободу.
Враждебность этой вездесущей советскости была мне ясна задолго до того, как я начал конспектировать труды Ленина. Кажется, я года в три сжевал и проглотил часть речи Брежнева в газете "Известия". Помните этот мягкий тоненький сорт бумаги, так легко намокающий во рту, оказывающий приятное волокнистое сопротивление, когда его раскусываешь нижними передними зубами, зажав против верхних передних? От речи меня тогда стошнило. Идеология пришлась не по нутру? Вряд ли. В шесть лет, на вступительном экзамене в школе, оказалось, что я не знаю, чья кудрявая головка изображена на значке октябрёнка. Обошлось - мне рассказали.
Но уже в восемь я отлично понимал, что именно "утро красит нежным светом" (то-то вонь идёт). От этого тошнотворного розоватого света, словно по фабричному гудку, "поднимается с рассветом вся советская земля" (видимо, несмотря на разницу между многочисленными часовыми поясами). Эта Москва - "самая любимая" именно потому, что "никем не победимая". Трусливо, недостойно любимая. Совсем не из-за её замечательных людей и книжек, а из-за её солдат и танков.
А когда мы в третьем, кажется, классе читали "Ваньку" Чехова, того, где "на деревню дедушке", на меня произвела неизгладимое впечатление знаменитая фраза:
А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать.
И меня озарило - это же советская эстрада! Я тогда, скоре всего, не знал слова эстрада, но сорт вульгарных тёток, хамски тыкающих мне в харю советское, был мне отлично знаком. И нам ведь ещё приходилось самим петь в школе эти песни.
Одним из способов как-то бороться, не пускать в организм отраву, было утрирование. Например, в песне о "доброй Москве", можно было раскрывать рот на каждой гласной, даже безударной, так широко, как только возможно, тяжело работая нижней челюстью и губами (можно ли запыхаться от такого? или вспотеть?):
МАсквАА, дрУзйАм тЫ АткрЫвАА-Ишь двЕЕрИ,
Им дАрИшь вкУснЫй сОк свАА-Их бИрьООз...
Но советское было слишком въедливым, многое всё-таки впиталось в детстве навсегда.
Пионером мне несколько раз приходилось нести почётный караул у дверей ленинской комнаты - нелепого склада каких-то плакатов, бюстов и всякой мишуры. Надо было долго стоять неподвижно, сохраняя серьёзное и торжественное выражение лица. Но это было недостижимо - каждый раз я проглатывал смешинку и никак не мог выглядеть торжественно.
Культ трупа, лежащего в серёдке империи, источавшего яд, разносимый во все её концы её многочисленными муравьишками, был чем-то вроде дикой и гротескной ближневосточной религии (утрированной древнеегипетской?). А эта молельня по замыслу, видимо, была, вроде портала, мистически связана с мясно-каменной московской обителью вечно живого трупа. Может быть, через охраняемый мной вход и сочился в нашу школу московский яд.
И вот теперь эта лицемерная, отравленная "Добрая Москва" привязалась ко мне опять. Лучше всего такое описала вильнюсская писательница Александра Бруштейн в любимой книжке моего детства:
...В последнее время Шарафут пристрастился к песням. В соседней квартире, у офицера Блажевича, недавно появился новый денщик. И бедняга Шарафут лишился покоя. Денщик поет какие-то удивительные песни с совершенно непонятными словами:
На Олимпе-д возносился
Равных лет со мной божок!
Тирли-тирли-д-солдатирли,
Али-брави-компаньон!
Шарафут мучительно старается запомнить эти нравящиеся ему слова песни. Чистит на кухне ножи или натирает полы - все время гнусавит под нос: "Тирли-тирли"... Вот и сейчас по удаляющемуся мурлыканью Шарафута слышно, как он отходит от дома все дальше и дальше...
...Сегодня у меня весь день, с самого утра, вертится в уме стих. Да что стих, если бы стих! А то бессмысленные слова из песенки Шарафута:
Тирли-тирли-солдатирли!
Али-брави-компаньон!
Нарочно хочу "перебить" это наваждение - мысленно начинаю читать хорошие стихи:
Мчатся тучи, вьются тучи
Невидимкою луна.
И вдруг - как взвизг гармошки - в пушкинскую стройнocть врывается дурацкое:
Тирли-тирли-солдатирли!
Али-брави-компаньон!
Хожу злая. И, чем больше злюсь, тем неотвязнее вертится в голове проклятое "тирли-тирли-али-брави"!...
Но, благодаря Бруштейн, я с детства умею бороться с наваждением. Терпеливо перебиваю тётку с причёской а-ля Мирей Матье (сегодня тётка выглядит иначе) другой песней. Очищаюсь от этой, которой "надо, чтоб не стало в мире слёз", хором из "Мессии" Генделя:
And He shall purify
the sons of Levi,
that they may offer unto the Lord
an offering in righteousness.
(Malachi 3:3)
Работает. Каждая следующая липкая атака этой приставучей мерзости, которая "обнимет нежно нас руками улиц" - слабее предыдущей. Крикливая ложь, что скворчонком стучала в виске, стихает, стихает.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-01-27 04:58 pm (UTC)А я помню свой первый приезд в Москву, лет 10 было. Вышел из поезда на вокзале - и сразу в голове строчки "Москва, как много в этом звуке... " К счастью, обошлось без советских песен.
no subject
Date: 2011-01-27 10:43 pm (UTC)То есть в первую категорию Ваша жена не попадает?:)
no subject
Date: 2011-01-27 11:19 pm (UTC)no subject
Date: 2020-04-01 06:13 pm (UTC)художник Н. В. Кузьмин в книге "Давно и недавно" (М., 1982, с. 424-425) по поводу "тирли-тирли" сообщает, что вот это "на Олимпе д'возносился" видел в святочном рассказе М. Н. Волконского в 52 номере "Нивы" за 1898 год.
стр.669 - https://www.runivers.ru/upload/iblock/0d8/Niva_tom_060_1898.pdf
-